- Conditions
- Quality
- Stay Connected
И тогда я придумал свой способ.
Самиздат вообще был удивительным явлением.
Сегодня мы привыкли, что текст можно отправить за секунду.
А тогда, чтобы передать книгу десяти людям, нужно было буквально создать десять копий.
Сесть за пишущую машинку.
Положить копировальную бумагу.
Печатать.
Ошибся — перепечатывай страницу.
Закончилась бумага — ищи бумагу.
Нужна ещё одна копия — снова садись.
И при этом понимай, что всё это может быть опасно.
За определённые тексты можно было получить не просто неприятности.
Могли прийти с обыском.
Изъять книги.
Забрать машинку.
Вызвать на допрос.
Человека могли уволить.
Могли арестовать.
Могли посадить.
Поэтому вокруг всего этого существовала настоящая культура конспирации.
Никто не говорил лишнего.
Никто не знал всего.
Каждый знал ровно столько, сколько ему было необходимо.
И здесь в моей истории была одна особенная деталь, которую я вспоминаю с огромной теплотой.
Моей бабушке было уже около восьмидесяти лет. Она всю жизнь была профессиональной машинисткой. У неё дома стояла печатная машинка.
Но она всё равно помогала мне.
И её руки, которые когда-то печатали обычные советские документы, теперь печатали мои стихи и духовные тексты.
А я потом приходил на свои занятия и раздавал эти маленькие, отпечатанные на машинке листки людям.
Она, наверное, даже не представляла, насколько важной была для меня эта помощь.
Моя пожилая бабушка принимала на себя этот риск — просто потому, что верила в меня.
Позже я понял, насколько важную роль в этом играли люди, которые действительно верили в то, что делают.
Кришнаиты, например, собирались по квартирам, печатали книги небольшими тиражами и раздавали их, прекрасно понимая, что за это можно было попасть в тюрьму.
Иногда человек думал: «Успею ещё одну партию книг распространить — а потом уже пусть сажают».
Сегодня такое отношение к знанию кажется почти невероятным.
Но, может быть, именно риск и делал выбор настоящим.
Если за то, что ты делаешь, тебе ничего не грозит, очень легко сказать: «Ну да, мне это интересно».
Особое место в моей жизни занимала йога.
В период хрущёвской оттепели отношения Советского Союза с Индией стали значительно теплее. Развивались культурные связи, работало общество советско-индийской дружбы, приезжали иностранцы, происходил обмен студентами.
И вместе с Индией в Советский Союз проникал другой мир.
Йога.
Индуизм.
Восточная философия.
Для советского человека это было почти открытием неизвестной планеты.
В какой-то момент даже появились занятия йогой. На них ходили совершенно обычные люди. Помню, как моя мать рассказывала, что в молодости тоже посещала такие занятия и потом была уверена, что уже прекрасно понимает йогу.
Я пытался ей объяснять, что йога — это гораздо больше, чем упражнения.
Но она отвечала примерно так: «Я всё уже знаю. Йоги – это старики, которым нечего делать, они маятся дурью в своих пещерах».
Мне это казалось забавным.
Потому что внешнюю сторону йоги действительно можно было увидеть. Позы, дыхательные упражнения, задержки дыхания, необычные физические способности.
Но одно дело — увидеть человека, который сидит неподвижно или задерживает дыхание.
И совсем другое — понять, что происходит внутри сознания.
В этом была главная проблема.
Йогу можно было показывать как физкультуру.
Можно было говорить о здоровье, дыхании, гибкости тела.
Но когда речь заходила о сознании, медитации, внутренней свободе, карме, духовном пути — всё становилось гораздо сложнее.
Потому что внутренне свободный человек — это человек, у которого есть собственный внутренний мир.
А государству хотелось, чтобы главным объяснением мира оставался марксизм-ленинизм.
Поэтому настоящая йога постепенно уходила из официального пространства.
Она продолжала существовать в квартирах.
В маленьких группах.
В разговорах.
В книгах, которые передавали из рук в руки.
В знаниях, которые один человек передавал другому.
Именно так я её и изучал.
Мне было девятнадцать.
И я уже проводил занятия.
Для меня это было совершенно естественно. Я просто рассказывал о том, что сам понял и пережил.
Но иногда на занятия приходили люди, которые годами изучали религии и восточную философию по научным книгам.
Академики.
Исследователи.
Люди с огромными библиотеками и серьёзными научными знаниями.
И вдруг перед ними сидел девятнадцатилетний парень и говорил о йоге не как о предмете из книги, а как о чём-то пережитом изнутри.
Им было интересно.
Иногда даже удивительно.
Они могли знать название древнего текста, его историю, различные научные трактовки. А я говорил о том, как это знание работает в человеке.
Мне не нужно было постоянно цитировать книги и проводить занятия по учебникам.
Я просто говорил: «Вот здесь происходит это. А здесь — вот это».
И видел, как человек начинает понимать.
Для меня это было самым большим счастьем — увидеть в глазах другого человека момент узнавания.
Когда он вдруг говорит:
«Да… Я именно это чувствовал, но не мог объяснить».
Иногда я думаю, что самое трудное в те годы было даже не отсутствие книг.
И не страх.
Самым трудным было одиночество.
Когда ты чувствуешь в себе какой-то внутренний поиск, а вокруг почти никто не говорит на этом языке.
Ты читаешь книгу и хочешь немедленно обсудить её с кем-то.
Переживаешь какое-то внутреннее состояние и хочешь спросить: «А у тебя было такое?»
Находишь удивительную мысль и хочется поделиться ею.
Но где найти человека?
И поэтому каждое найденное знакомство становилось драгоценным.
Каждая книга — маленьким сокровищем.
Каждая встреча — событием.
Я помню, как постепенно вокруг меня стали появляться люди.
И однажды среди них оказался известный тогда певец.
Он узнал обо мне, заинтересовался тем, что какой-то совсем молодой человек обладает такими знаниями, пришёл на занятия.
Мы разговаривали.
Он слушал.
И потом написал песню.
Она называлась «Светлый юноша».
В ней были Агни, огонь, свобода, страх, преследование — и образ человека, которого ждут как проводника света:
«О светлый юноша тайных времён,
В сиянии звёздного неба приди…»
Для меня это было очень трогательно.
Потому что я никогда не думал о себе как о каком-то «светлом юноше».
Я просто искал.
И хотел поделиться тем, что нашёл.
В провинции всё это было ещё сложнее.
В Москве и Ленинграде существовали иностранцы, учёные, большие библиотеки, культурные связи. Там было больше возможностей.
А в Новосибирске пространство было гораздо уже.
Но даже там люди находили пути.
Кто-то доставал книгу.
Кто-то переписывал её.
Кто-то рассказывал о человеке, который что-то знает.
Кто-то собирал небольшую группу у себя дома.
Кто-то просто передавал адрес.
Так знание продолжало жить.
Иногда оно проходило через десятки рук, прежде чем попасть к тому, кому действительно было нужно.
И, наверное, именно поэтому я никогда не воспринимал духовное знание как обычную информацию.
Информация — это то, что можно забыть.
А знание, за которым человек долго охотился, рисковал ради него и ждал его годами, становится частью его самого.
Сейчас вокруг человека слишком много всего.
Открыл телефон — тысячи книг.
Тысячи учителей.
Тысячи курсов.
Тысячи людей, которые называют себя духовными наставниками.
Иногда мне кажется, что от этого стало даже сложнее услышать что-то настоящее.
Тогда у нас было почти ничего.
Одна книга.
Один человек.
Один разговор.
Одна встреча.
И этого иногда было достаточно, чтобы изменить всю жизнь.
Наверное, поэтому я и продолжал искать.
И поэтому продолжал передавать другим то, что находил.
Потому что когда тебе самому однажды кто-то передал Знание, ты уже не можешь просто спрятать его у себя.
Ты хочешь передать его дальше.
Хотя бы одному человеку.
А тот — ещё одному.
Так и рождается настоящая традиция.
И в этот момент я понял одну простую вещь.
Если знание действительно живое, его невозможно запереть.
Можно закрыть библиотеку.
Можно запретить книгу.
Можно заставить человека молчать.
Можно убрать учителя.
Но если хотя бы один человек что-то понял, он передаст это другому.
А тот — следующему.
И дальше уже невозможно остановить эту цепочку.
Человек к человеку.
От сердца к сердцу.
Так я и жил.
Так я искал.
Так я учился.
И так же хотел передавать дальше всё, что однажды понял сам.
Потому что если тебе удалось увидеть хотя бы маленький свет, невозможно просто оставить его себе.
Хочется, чтобы его увидел ещё кто-нибудь…
Кто мудрости иль глупости достиг,
Пусть скажет мне, свой не скрывая лик.
Подарит ключ мне к этим чудесам,
Ведь знанье и незнание — я сам.
Кто благо получил или страданье,
Произнеси благое назиданье.
Где их источник, может, небеса?
Нет, благо и страдание — я сам.
То холодом пронзят колючей вьюги,
То дарят ласки нежные подруги.
Нет, я не их внимаю голосам,
Себе дары преподношу я сам.
Чем восторгаюсь и чему молюсь,
Чего в нелепой слабости страшусь,
К рыданьям горя, радости слезам,
Даю к всему все поводы я сам.
Всё, что я вижу и чему внимаю,
Что ненавижу и не понимаю,
В далёкой или близкой стороне —
То, без сомнения, находится во мне.
Константин Руднев
Откройте больше материалов и новостей в Telegram-канале «Ашрам Шамбала». @ashramshambala
